Электропоп-опера «Наташа, Пьер и Великая комета 1812 года» на Бродвее

Толстой не хуже Толстого!

03.11.2016 в 09:57, просмотров: 1932

Такая глыба – или, как говорили в пору моей литературной юности, «кирпич», - как «Война и мир», не укладывается в кино-, а тем более в театральные инсценировки. Доказательств тому множество, напомню хотя бы о двух китчевых киноэпосах, американском и советском. Скажу больше – не боясь прослыть хунвейбином и кощунником: как чтиво этот пусть гениальный роман обречен в наше время скоростных электронных коммуникаций на постепенную утрату читателей.

Электропоп-опера «Наташа, Пьер и Великая комета 1812 года» на Бродвее

Восхождение Великой кометы

Поначалу, еще не видя электропоп-оперу «Наташа, Пьер и Великая комета 1812 года» (Natasha, Pierre & the Great Comet of 1812), я мысленно приветствовал замысел авторов этого супермодернового бродвейского мюзикла вычленить из романа всего парочку сюжетных линий, а все остальное убрать в музыкальный, певческий, плясовой, мизансценочный, сценографический фон.

Хотя тут же последует оговорка: никакой сцены-трехстенки в этом перформансе нету, как, впрочем, и зрительного зала в традиционном понимании, потому как мы, зрители, находимся в самом эпицентре стремительного действа, которое вихрится вокруг и среди нас.

Я говорю не только об идущем сейчас представлении, но и о его предтечах, потому как путь на Бродвей у этого чуда-юда растянулся на четыре года: он начинался в 2012-м в тенте на 87 мест в Ars Nova, спустя год был перенесен в офф-бродвейское Kazino, где мест было втрое больше и где я его впервые увидел, в прошлом году он перекочевал в American Repertory Theater, где полтысячи мест, а под конец – в бродвейский Imperial Theatre на 1200 зрителей.

Соответственно, если в изначальной постановке было задействовано 16 актеров, то теперь их в три раза больше. Так же, как и люстр и канделябров - важный элемент дизайна этого «дворянского» по сюжетному драйву мюзикла. И еще один немаловажный контраст - финансовый: если первая постановка была осуществлена маленькой нон-профит театральной компанией, то в теперешнее бродвейское шоу вложено 14 млн долларов. Таково восхождение «Великой кометы 1812» к зияющим высотам, а завершится оно в будущем премиальном году. Премии ему обеспечены, как пить дать, судя по восторженным рецензиям (включая мою на представление в Kazino) в престижных американских изданиях: «Захватывающий, возбуждающе образный мюзикл… Мое сердце аж подскочило к горлу» - это из «Нью-Йорк Таймс», флагмана американской печати, в неожиданном для этой уравновешенной газеты патетическом, почти истерическом стиле.

Где находим, там и теряем

Другое дело, на этом количественном расширении аудитории и топографическом перемещении к эпицентру театральной «глобал виллидж» спектакль ждали не только обретения, но и утраты. Ну, это известно: где находим, там и теряем.

К примеру, исчез интим. Нет, не тот, который не предлагать (или, наоборот, предлагать), а интимный, непосредственный контакт со зрителем. Помню, когда я сидел в Kazino за столом со стаканчиками с борщом, закусками, чайником и графином с водкой, на мой диванчик приземлилась актерка, отодвинула мою куртку, а мою зеленую бейсболку с лосем я сам забрал и нахлобучил на ее прелестную головку – так она и допела свою арию в моей бейсболке, а потом напялила ее на меня и вложила мне в руку любовную записку с печатью, а в ней нарисовано сердечко и написано – когда я распечатал: «You are hawt». Сленг? Что бы это значило? Спросить некого, актриса упорхнула играть свою роль дальше.

Увы, на этот раз в такой тесный со мной контакт ни одна актриса не вступала. Может, кому из тысячи двухсот зрителей повезло больше? Не знаю, а врать не хочу.

Зато из находок главная – Джош Гробан. Для меня до сих пор загадка, как авторам и продюсерам удалось заполучить на роль Пьера суперзвезду мирового значения, одного из самых востребованных американских артистов, певца, музыканта, актера, платинового бестселлериста по числу проданных сольных альбомов – 25 миллионов копий! С полгода назад я был на его сольном концерте – поразительное сочетание поп и классики, популизма и интеллигентности, лиризма и пафоса. Даже его плавный, гибкий, вибрирующий, обволакивающий, очаровывающий, гипнотизирующий голос трудно определить одним словом – в диапазоне между низким тенором и высоким баритоном. Как бы велики ни были достоинства «Великой кометы», на нее ломятся прежде всего благодаря Джошу Гробану, который играет и поет Пьера, аккордеонируя сам себе и фактически ведя действие всего этого ошеломительного шоу. Он не просто воплощает, а скорее довоплощает и даже перевоплощает замысел автора – нет, не графа Толстого, а композитора, драматурга и либреттиста Дэйва Маллоя. Сужу об этом, сравнивая два спектакля, которые видел: предыдущий и нынешний.

Искушение афроамериканки Наташи Ростовой

Однако негоже, мне кажется, поддавшись зрительскому ажиотажу, сосредоточиться на замечательном артисте в ущерб создателям спектакля: Дэйву Маллою и режиссеру Рейчел Чавкин. Ну да, из наших - имею в виду ее русских предков. Это ей и сценографу Мими Лайен принадлежит заслуга в воссоздании русской атмосферы на сценах, в проходах и на пандусах, где происходит действие этого летучего, как Голландец, спектакля. Даже на стенах: сплошная русская меморабилия – иконы, картины, фотки, большой портрет невоплощенного персонажа, источника всех зол Наполеона. Отличная сценография!

У Дэйва Маллоя за спиной множество экспериментальных работ близкого жанра - от мюзикла «Распутин» до цыганско-джазового переложения Ветхого завета. Не знаю, как в тех своих опусах, но в этом он проявляет себя как сверхчуткий и беспрецедентно утонченный читатель «Войны и мира». По крайней мере я не знаю лучшего прочтения и понимания Наташи Ростовой, чем в этом мюзикле. Хотя, конечно, зрителя – особенно русского – ждет цветовой сюрприз: в роли Наташи афроамериканка Дэни Бентон. Поначалу испытываешь что-то вроде шока, но быстро привыкаешь и втягиваешься - благодаря певческому дару и драматургическому таланту актрисы. Она ведет партию Наташи от безгрешной невинности - через искушение - до раскаяния и покаяния так тонко, так сложно, так проникновенно, что другой Наташи Ростовой я просто уже не представлял, выйдя из театра в ночной Манхэттен.

Из огромного романа извлечены только две сюжетные линии, две измены – измена Наташи жениху князю Андрею с плейбоем Анатолем и измена Пьеру Безухову его жены Элен – с кем попадя! Не трактовка, не концепция, а чтение, прочтение, перечтение этого чудесного романа в романе, обрамленного многособытийной канвой «Войны и мира». Даже Андрей Болконский, для многих главный персонаж книги, превращен в маргинального, задвинут на задний план и безмолвствует почти все действие, высвечиваемый изредка софитами исключительно в иллюстративных целях, читает ли он на фронте письма Наташи или появляется весь израненный и окровавленный как символ жестокой бессмыслицы войны: tacet, sed loquitur - молчит, но говорит.

Актеры выпевают или выговаривают речитативом слова Толстого, и я ловил себя опять-таки на слегка крамольной мысли, что английский язык очень даже адекватен этому великому роману, однако бережное отношение к первоисточнику никак не ведет к объективизации текста и нисколько не мешает неизбежным смещениям прочтения авторами этой поп-оперы хрестоматийного романа. Ну, как Гамлетов ровно столько, сколько читателей и зрителей. Скажем, старый Болконский мне показалось сильно окарикатурен, но с другой стороны этот солдафон павловской еще эпохи таким и видится Наташе Ростовой, да и сюжетно-психологически сколько зла он приносит своей дочери княжне Марье, тираня ее: монстр и есть!

Кабак или центон?

«Кабаризация» Толстого, припечатал один из зрителей. Точно сказано, но я бы убрал негатив из этого слова. Авторы идут дальше и определяют жанр как казино для своего сногсшибательного представления в центре Манхэттена, а я бы рискнул даже употребить слово «кабак», потому что кабацкий дух прямо-таки витает над лирической драмой Наташи Ростовой, будь то цыганский перепляс или Бородин с Рахманиновым, «Очи черные», «Катюша» или «Поле-полюшко», вплоть до русского джаза или рока, а под самый конец Высоцкого. Всеядная эта цитатность – непременный атрибут современного искусства. Примéним в этому шоу и литературоведческий термин: мюзикл-центон.

Великолепно завлекательна сцена, когда эту прелестную чернокожую девочку выманивают из благопристойного домашнего очага в мир разврата и греха, во главе которого стоят брат и сестра, плейбой Анатоль и плейгерл Элен – артисты из прежних изданий этого мюзикла Лукас Стил с его неожиданным вокальным потенциалом и Амбер Грей с ее чарующим гротескным кривлянием и выламыванием – с прозрачным намеком на инцест между их героями. А разве по жизни мир зла не соблазнительней в разы мира добра? Добродeтель потому и прогнулась перед пороком, что он нашел отклик в душе и теле безгрешной до поры до времени Наташи Ростовой, которая ответствует Анатолю, забывает Андрея и в упор не замечает Пьера. Не соблазнение и даже не обольщение – это извне, а искушение, зов плоти – это изнутри, в самой Наташе.

В общем, не так уж и важно, согрешила ли эта девочка в натуре или только в помыслах, потому как главное – ее раскаяние, покаяние, вплоть до попытки самоубийства. Вот почему она невинна, бела и пушиста, как ее и воспринимает Пьер. К слову, эта тема плейбойства и невинности продолжала волновать Толстого, и он дает ее вариант и развитие во Вронском, у которого не только злокачественный роман с замужней Анной, но и шуры-муры с Кити, а та поначалу отказывает Левину.

Если образ Пьера, несмотря на великолепного исполнителя, как и любой положительный, чуточку статичный, на протяжении театрального действа мало меняется, зато Наташа дана в такой динамике, в таких крутых изменениях, что это не одна Наташа, а две, три, четыре, не знаю сколько – от невинной, наивной, но любопытной барышни вплоть до кающейся грешницы. Эволюция образа именно на романном уровне, хоть это поп-опера, мюзикл, кабаре, казино, кабак: трогает до слез! Как понят, как схвачен и, я бы отважился сказать, углублен этот образ. Безупречное слаженное ансамблевое представление, продуманное до мельчайших деталей, с предусмотренным вовлечением зрителей в действо, хоть и без прежнего амикошонства.