Работу, как и невесту, выбирают. Но только не новичок-эмигрант. За пять минут нас работодателям не спихнешь, и чтобы мы не бесились от безделья, «джуйка» учила азам английского и приобщала к цивилизации. На уроках-лекциях нам объясняли, как чистить зубы, мыть голову и как часто менять носки.
Ветхая бабуля-одуванчик с огромным пластмассовым пенисом в дрожащих ручках рассказывала об основах безопасного секса. По пятницам молодой жизнерадостный ребе одаривал вином и хлебом полноценных евреев и не очень.
Когда English не помогает
Особая эмигрантская категория – персоны с инъязовским образованием. В нашем призыве их было две. Раскрашенная, как дымковская игрушка, Иветта и недокрашенная моя жена. В нашем представлении английский открывал им все дороги на пути к светлому капиталистическому будущему. Реальность оказалась иной. Иветта так и не пошла дальше receptionist в какой-то фирмешке. Моя жена не достигла и этого.
Поначалу ее сунули продавцом в обувной магазин. Вместо того, чтобы брать покупателей на абордаж, она шарахалась от них в угол. А ее как бы American smile могла украсить любой похоронный бизнес, но только не обувной. Поубирав горшки в домах престарелых и посуду в кафе, жена плюнула на все и пошла «за специальностью» в колледж. В Америке почти триста миллионов человек свободно говорят по-английски, но почему-то это достоинство не считается профессией.
Особый случай с трудоустройством не юного гуманитария с “неидеальным” английским. Увы, мой случай. “Джуйке” надоело “сватать” и мне поставили ультиматум – посудомоем в ресторан или рабочим в прокат мужской вечерней одежды «Денди». Если нет, ищи работу сам. От слов «смокинг» и «фрак» веяло аристократичным. Я выбрал «Денди».
River mall – один из главных работодателей Мидленда. Под его крышей добрая сотня магазинов. В провинциальной Америке моллы не просто торговые точки, это нечто большее. В них проводят фестивали, ярмарки, концерты, шоу, выставки. Бесплатные стадионы для любителей спортивной ходьбы и место потенциальных знакомств.
В моллах можно увидеть настоящую Америку – провинциально открытую, приветливую, улыбчивую, татуированную, заплывшую жиром и некомплексующую по этому поводу. Дядя на слоновьих ногах запросто наденет шорты, а тетя с трехслойным животом – облегающие леггинсы. Папа-бегемот, мама-бегемотиха и дети-бегемотики сплошь и рядом. Магазины ломятся от изобилия товаров, а типичный провинциал одет в униформу – майка, шорты, кроссовки, бейсбольная кепка. В редкие зимние холода модницы достают из шкафов шубы, ныряют в машины и едут париться в моллы. Из-под распахнутых лис, норок и соболей красуются ноги в домашних брюках и стоптанных кроссовках.
Идея молла проста, как счеты сельповской продавщицы. Покупайте землю, стройте на ней здание, сдавайте всем желающим испытать торгового счастья. Под одной крышей нашего молла сосуществуют три универмага с одним ассортиментом, четыре магазина оптики, пять обувных и около дюжины ювелирных. Можно подумать, драгоценности в Мидленде предмет первой необходимости. За сохранность всех этих тряпок и злата-серебра отвечает служба безопасности – пузатая, ленивая и бестолковая.
Русская команда «Денди»
«Денди» – моя судьба. Уходил я отсюда на вольные хлеба не раз, но поскольку на них не слишком разживешься, опять возвращался. Основной контингент наших клиентов – молодежь. Американский провинциал одевает костюм два-три раза в жизни. На выпускной вечер в школе, колледже и на свадьбу. Для всех остальных случаев, включая собственные похороны, вполне можно обойтись майкой и джинсами.
Провинциальный customer непритязателен и жизнерадостно соглашается на все, что ему предлагают. Глава пиджаков-таксидо, жилеток и «бабочек» – наш хозяин Стивен. Мужик неплохой, но на него периодически находит административная блажь, тогда он становится непредсказуемым и неуправляемым. В момент самодурства Стивен принимает не лучшие решения, но разубедить его невозможно. Впрочем, никто и не пытается, всем до фени. Мне тоже, но лезу в бутылку из принципа.
Между нами пролегает черная тень, мы тихо шипим друг на друга и с обоюдным облегчением расстаемсяѕ до следующего раза. Хозяин втайне уважает меня, как мужественного оппозиционера, и за это же качество я ему как кость в горле. Через несколько месяцев он снова зовет меня, и мы встречаемся как лучшие друзья. Затем - все сначала.
Закулисную работу в «Денди» выполняет русская команда, непосредственно с клиентами – американская. Большинство из них студенты, относятся к работе, как к приработку, меняются часто, и на все новации хозяина им глубоко наплевать. Шеф это понимает и потому всю неизрасходованную бюрократическую энергию направляет на русских.
«Денди» вроде армейского «карантина» – чуть ли не каждый пятый из русских жителей Мидленда прошел через этот бизнес. К подчиненным у босса необъяснимый «уголовный» подход. К лентяям и «нестандартным» личностям он либерален и прощает многое. К добросовестным и трудолюбивым относится с подозрением и недоверием, и валит на них все, что недоделают лодыри.
Но не все так уж мрачно. С каждым разом мои взаимоотношения с боссом меняются в лучшую сторону. Можно выторговать удобный график работы, если справляешься с заданием, никто над душой не стоит, общение с молодежью поднимает жизненный тонус. Мы взаимно толерантны. Целый день у нас гремит музыка – я терплю опостылевшие «Пёрл джем» и «Пинк Флойд», они -классику.
Любимое выражение юных коллег – «I’m tired!». Не успели приступить к работе, как уже устали. В абсолютном большинстве они гедонисты. Живут одним днем и не расстраиваются даже по серьезным случаям. На наших американских парней особенно нельзя положиться. Крутятся, пока у босса на глазах.
Стоит оставить без присмотра, не шевельнут пальцем. Положи бревно у порога, никто не удивится, зачем оно здесь. Кто что взял, тут же бросил. Но самое удивительное, дела, которым положено быть сделанными, непостижимым образом делаются. Без нервов, с улыбками, неизменными «sorry» и «thank you».
Русские жизнь и работу воспринимают насупленно и чересчур серьезно. И хотя мы вдвое-втрое старше наших американских коллег, живем не сегодняшним днем, а завтрашним. Мы бессмертны и откладываем радости бытия на неопределенное «потом». Практичная обстоятельная Лиза – ходячая энциклопедия цен и сэйлов, в ее голове круглосуточно тикает счетчик. На самых крутых распродажах в молле она первая, носит обеды из дома в кастрюльках и приходит в ужас от безалаберности американцев.
У Джона вечная напряженка с деньгами, а тратит на ланчи по 7-10 долларов, ходит в единственных потрепанных штанах, а накануне сделал татуировку за сорок баксов. Эндрю вставил серьги в бровь, пуп, сосок и, апофеоз, в языке у него металлический стержень с головкой. Фан обошелся ему в пару сотен, и по просьбе трудящихся Эндрю с гордостью демонстрирует окольцованный торс и нанизанный на шампур язык.
Даниэль купила косметичку за 40 долларов, по сведениям Лизы можно было за десятку. Лиза учит молодежь жить по-русски, они вежливо выслушивают ее наставления, и продолжают жить по-американски.
Скромное обаяние мусорника
В свою очередь, я пытался воспитывать Лизу – добродетельная жена и мать семейства повадилась навещать мусорник. По периметру молла есть специальные помещения для сбора отходов торгового производства – в человеческий рост контейнеры сбрасывается упаковка, картон, пластик. Иногда, особенно после инвентаризаций, вполне приличные вещи. В эти моменты мусорники неудержимо влекут морально неустойчивую Лизу, а я призываю ее не позорить русских. Евреев тоже.
Спрятать добычу Лизе некуда, и результаты ее мусорных набегов у всех на виду. И какие! Хрустальная люстра, картина в дорогой раме, шкатулка из красного дереваѕ Гордость гордостью, но все же какие идиоты выбрасывают вещи ценой в несколько сот долларов каждая?!
Лиза, как Ева Адама, повела меня на экскурсию в мусорник, где и состоялось мое грехопадение. Из двух козеток я собрал одну – в каждой по сломанной ножке и заменить дефектную на целую было минутным делом. На светильнике китайского фарфора небольшая трещинка, английский чайный сервиз без одного блюдцаѕ Больше я не стал читать нотации Лизе, и мы сошлись во мнении – иногда американцы и впрямь дурные.
Хотя, с другой стороны, не совсем. Нормальный срок кругооборота наших штанов и фраков определен в три года, фактически некоторые в ходу по десять и более лет. Когда определенный вид таксидо перестает пользоваться спросом, хозяин отправляет ветеранов на склад на втором этаже. Иногда какой-нибудь чудик возьмет допотопный костюм в рент или даже купит. Когда уже никто не покушается, шеф, стиснув зубы, расстается с тряпьем.
Одну из таких чисток мы проводили с моим менеджером. Костюмы по желобу со второго этажа попадали прямиком в dumpster. Когда мы спустились вниз, нашему взору предстал пейзаж Айвазовского. Стоя в контейнере, немолодой потный мужчина в съехавшем с лысины парике передавал через борт отныне ничейные костюмы своему помощнику, таскавшему их в вэн. Лысый мужик – владелец небольшого магазина одежды – сдал б/у в благотворительный Goodwill и списал с налогов приличную сумму. Чем не Клондайк наш мусорник!
Карьеру рабочего магазина трудно назвать блестящей. Но мои сверстники работают грузчиками на складах, носят горшки в госпиталях и моют котлы в ресторанах. Проходя по вечно праздничному, сверкающему, нарядному моллу, я иногда философски отмечаю – «Конечно, это не Рио-де-Жанейро, но могло быть хуже».
